Неточные совпадения
Сергей Сергеич, это вы ли!
Нет! я перед родней, где встретится, ползком;
Сыщу ее на дне морском.
При мне служа́щие чужие очень редки;
Всё больше сестрины, свояченицы детки;
Один Молчалин мне не свой,
И то затем, что деловой.
Как станешь
представлять к крестишку ли,
к местечку,
Ну как не порадеть родному человечку!..
Однако братец ваш мне
друг и говорил,
Что вами выгод тьму по службе получил.
Нередко помышляли мы вытти из судна и шествовать по каменной гряде к берегу, но пребывание
одного из наших сопутников на камне уже несколько часов и скрытие
другого из виду
представляло нам опасность перехода более, может быть, нежели она была в самом деле.
В слоях находил иногда остатки животных, в морях живущих, находил остатки растений и заключать мог, что слоистое расположение земли начало свое имеет в наплавном положении вод и что воды, переселяяся из
одного края земного шара к
другому, давали земле тот вид, какой она в недрах своих
представляет.
Другое разочарование и очарование были ссоры. Левин никогда не мог себе
представить, чтобы между им и женою могли быть
другие отношения, кроме нежных, уважительных, любовных, и вдруг с первых же дней они поссорились, так что она сказала ему, что он не любит ее, любит себя
одного, заплакала и замахала руками.
― Вы говорите ― нравственное воспитание. Нельзя себе
представить, как это трудно! Только что вы побороли
одну сторону,
другие вырастают, и опять борьба. Если не иметь опоры в религии, ― помните, мы с вами говорили, ― то никакой отец
одними своими силами без этой помощи не мог бы воспитывать.
Не только Тагильский ждал этого момента — публика очень единодушно двинулась в столовую. Самгин ушел домой, думая о прогрессивном блоке, пытаясь
представить себе место в нем, думая о Тагильском и обо всем, что слышал в этот вечер. Все это нужно было примирить, уложить плотно
одно к
другому, извлечь крупицы полезного, забыть о том, что бесполезно.
Японские лодки непременно хотели пристать все вместе с нашими: можете себе
представить, что из этого вышло.
Одна лодка становилась поперек
другой, и все стеснились так, что если б им поручили не пустить нас на берег, то они лучше бы сделать не могли того, как сделали теперь, чтоб пустить.
Представьте, что из шестидесяти тысяч жителей женщин только около семисот. Европеянок, жен, дочерей консулов и
других живущих по торговле лиц немного, и те, как цветы севера, прячутся в тень, а китаянок и индианок еще меньше. Мы видели в предместьях несколько китайских противных старух; молодых почти ни
одной; но зато видели несколько молодых и довольно красивых индианок. Огромные золотые серьги, кольца, серебряные браслеты на руках и ногах бросались в глаза.
Прямо перед нами берега далеко отступили от мели назад,
представляя коллекцию пейзажей,
один другого лучше.
Одна волна встает, образует правильную пирамиду и только хочет рассыпаться на все стороны, как ей и следует,
другая вдруг
представляет ей преграду, привскакивает выше сеток судна, потом отливается прочь, образуя глубокий овраг, куда стремительно падает корабль, не поддерживаемый на ходу ветром.
Через полтора или два месяца не оставалось уже камня на камне. Но по мере того как работа опустошения приближалась к набережной реки, чело Угрюм-Бурчеева омрачалось. Рухнул последний, ближайший к реке дом; в последний раз звякнул удар топора, а река не унималась. По-прежнему она текла, дышала, журчала и извивалась; по-прежнему
один берег ее был крут, а
другой представлял луговую низину, на далекое пространство заливаемую в весеннее время водой. Бред продолжался.
Одни из них, подобно бурному пламени, пролетали из края в край, все очищая и обновляя;
другие, напротив того, подобно ручью журчащему, орошали луга и пажити, а бурность и сокрушительность
представляли в удел правителям канцелярии.
Но нельзя сказать, что в этой борьбе
один народ целиком
представляет добро, а
другой народ целиком
представляет зло.
Узнав их ближе, Нехлюдов убедился, что это не были сплошные злодеи, как их
представляли себе
одни, и не были сплошные герои, какими считали их
другие, а были обыкновенные люди, между которыми были, как и везде, хорошие и дурные и средние люди.
В 2 км от устья ее с правой стороны издавна живут удэгейцы. Стойбище их состоит из 4 фанз. В 1906 году их тут было только 15 человек обоего пола. В
одном переходе от Арму, ниже по Иману, есть
другое удэгейское стойбище, Лаолю, с населением в восемь человек. Лаолю
представляет собой поляну с правой стороны реки длиной 4 км и шириной 1,5 км.
Кругом вся земля была изрыта. Дерсу часто останавливался и разбирал следы. По ним он угадывал возраст животных, пол их, видел следы хромого кабана, нашел место, где два кабана дрались и
один гонял
другого. С его слов все это я
представил себе ясно. Мне казалось странным, как это раньше я не замечал следов, а если видел их, то, кроме направления, в котором уходили животные, они мне ничего не говорили.
Надобно, впрочем, сказать, что эта временная деликатность — терпения
одних и отказа
других — не
представляла особенного подвига, при постоянном улучшении дел тех и
других.
Когда он кончил, то Марья Алексевна видела, что с таким разбойником нечего говорить, и потому прямо стала говорить о чувствах, что она была огорчена, собственно, тем, что Верочка вышла замуж, не испросивши согласия родительского, потому что это для материнского сердца очень больно; ну, а когда дело пошло о материнских чувствах и огорчениях, то, натурально, разговор стал
представлять для обеих сторон более только тот интерес, что, дескать, нельзя же не говорить и об этом, так приличие требует; удовлетворили приличию, поговорили, — Марья Алексевна, что она, как любящая мать, была огорчена, — Лопухов, что она, как любящая мать, может и не огорчаться; когда же исполнили меру приличия надлежащею длиною рассуждений о чувствах, перешли к
другому пункту, требуемому приличием, что мы всегда желали своей дочери счастья, — с
одной стороны, а с
другой стороны отвечалось, что это, конечно, вещь несомненная; когда разговор был доведен до приличной длины и по этому пункту, стали прощаться, тоже с объяснениями такой длины, какая требуется благородным приличием, и результатом всего оказалось, что Лопухов, понимая расстройство материнского сердца, не просит Марью Алексевну теперь же дать дочери позволения видеться с нею, потому что теперь это, быть может, было бы еще тяжело для материнского сердца, а что вот Марья Алексевна будет слышать, что Верочка живет счастливо, в чем, конечно, всегда и состояло единственное желание Марьи Алексевны, и тогда материнское сердце ее совершенно успокоится, стало быть, тогда она будет в состоянии видеться с дочерью, не огорчаясь.
Столь же в бемовском духе развито и следующее объяснение мирового зла и несовершенства из божественной полноты: «На вопрос, почему Бог не создал всех людей таким образом, чтобы они руководствовались
одним только разумом, у меня нет
другого ответа, кроме следующего: конечно, потому что у него было достаточно материала для сотворения всего, от самой высшей степени совершенства до самой низшей; или, прямее говоря, потому, что законы природы его настолько обширны, что их было достаточно для произведения всего, что только может
представить себе бесконечный ум» (ib., 62)134.].
Наше пространство
представляет собою как бы несколько пространственных слоев разной плотности: напр., свет может свободно проникать через воздушное пространство, через поры
одного наполнения пространства может просачиваться
другое.
Как рыцарь был первообраз мира феодального, так купец стал первообразом нового мира: господа заменились хозяевами. Купец сам по себе — лицо стертое, промежуточное; посредник между
одним, который производит, и
другим, который потребляет, он
представляет нечто вроде дороги, повозки, средства.
Представьте себе оранжерейного юношу, хоть того, который описал себя в «The Dream»; [«Сон» (англ.).]
представьте его себе лицом к лицу с самым скучным, с самым тяжелым обществом, лицом к лицу с уродливым минотавром английской жизни, неловко спаянным из двух животных:
одного дряхлого,
другого по колена в топком болоте, раздавленного, как Кариатида, постоянно натянутые мышцы которой не дают ни капли крови мозгу.
День этот удался необыкновенно и был
одним из самых светлых, безоблачных и прекрасных дней — последних пятнадцати лет. В нем была удивительная ясность и полнота, в нем была эстетическая мера и законченность — очень редко случающиеся.
Одним днем позже — и праздник наш не имел бы того характера.
Одним неитальянцем больше, и тон был бы
другой, по крайней мере была бы боязнь, что он исказится. Такие дни
представляют вершины… Дальше, выше, в сторону — ничего, как в пропетых звуках, как в распустившихся цветах.
Белинский был очень застенчив и вообще терялся в незнакомом обществе или в очень многочисленном; он знал это и, желая скрыть, делал пресмешные вещи. К. уговорил его ехать к
одной даме; по мере приближения к ее дому Белинский все становился мрачнее, спрашивал, нельзя ли ехать в
другой день, говорил о головной боли. К., зная его, не принимал никаких отговорок. Когда они приехали, Белинский, сходя с саней, пустился было бежать, но К. поймал его за шинель и повел
представлять даме.
Но не все рискнули с нами. Социализм и реализм остаются до сих пор пробными камнями, брошенными на путях революции и науки. Группы пловцов, прибитые волнами событий или мышлением к этим скалам, немедленно расстаются и составляют две вечные партии, которые, меняя одежды, проходят через всю историю, через все перевороты, через многочисленные партии и кружки, состоящие из десяти юношей.
Одна представляет логику,
другая — историю,
одна — диалектику,
другая — эмбриогению.
Одна из них правее,
другая — возможнее.
Еще недавно вся долина Кусуна была покрыта густыми смешанными лесами. Два больших пожара, следовавших
один за
другим, уничтожили их совершенно. Теперь Кусунская долина
представляет собой сплошную гарь. Особенно сильно выгорели леса на реках Буй, Холосу, Фу, Бягаму, Сололи и Цзава 3-я. Живой лес сохранился еще только по рекам Одо, Агдыне и Сидэкси (она же Сиденгей).
В среднем течении Кулумбе очень извилиста. Она все время жмется к утесам и у подножия их образует глубокие ямы. Во многих местах русло ее завалено камнями и занесено буреломом. Можно
представить себе, что здесь делается во время наводнений!
Один раз я,
другой раз Дерсу оборвались в ямы и вымокли как следует.
Братья, живя под
одной кровлей, были гораздо дальше
друг от
друга, чем раньше, когда Тит Привалов
представлял собой совершенно неизвестную величину.
Можно себе
представить общее удивление. Писарь настолько потерялся, что некоторое время не мог выговорить ни
одного слова. Да и все
другие точно онемели. Вот так гостя бог послал!.. Не успели все опомниться, а мудреный гость уже в дверях.
С
одной стороны, было неудобно, что река Ключевая была судоходна до Заполья только в полую воду, а с
другой стороны, это неудобство
представляло для Галактиона большие выгоды.
— Нет, не сошел и имею документ, что вы знали все и знали, какие деньги брали от Натальи Осиповны, чтобы сделать закупку дешевого сибирского хлеба. Ведь знали… У меня есть ваше письмо к Наталье Осиповне. И теперь,
представьте себе, являюсь я, например, к прокурору, и все как на ладони. Вместе и в остроге будем сидеть, а Харитина будет по два калачика приносить, —
один мужу,
другой любовнику.
Сложилось два мнения:
одно утверждало, что поступок Савельцева
представляет собою
один из видов превышения помещичьей власти;
другое — что дело это заключает в себе преступление, подведомое общим уголовным судам. Первое мнение одержало верх.
Умилостивил его Лихонин лишь только тем, что тут же занял для Любки
другой номер через несколько комнат от себя, под самым скосом крыши, так что он
представлял из себя внутри круто усеченную, низкую, четырехстороннюю пирамиду с
одним окошком.
Анатомический театр
представлял из себя длинное, одноэтажное темно-серое здание, с белыми обрамками вокруг окон и дверей. Было в самой внешности его что-то низкое, придавленное, уходящее в землю, почти жуткое. Девушки
одна за
другой останавливались у ворот и робко проходили через двор в часовню, приютившуюся на
другом конце двора, в углу, окрашенную в такой же темно-серый цвет с белыми обводами.
— Именно! Я вас очень люблю, Рязанов, за то, что вы умница. Вы всегда схватите мысль на лету, хотя должна сказать, что это не особенно высокое свойство ума. И в самом деле, сходятся два человека, вчерашние
друзья, собеседники, застольники, и сегодня
один из них должен погибнуть. Понимаете, уйти из жизни навсегда. Но у них нет ни злобы, ни страха. Вот настоящее прекрасное зрелище, которое я только могу себе
представить!
Литературу в казанском монде
представляла собою
одна только М.Ф.Ростовская (по казанскому произношению Растовская), сестра Львова, автора „Боже, царя храни“, и
другого генерала, бывшего тогда в Казани начальником жандармского округа. Вся ее известность основывалась на каких-то повестушках, которыми никто из нас не интересовался. По положению она была только жена директора первой гимназии (где когда-то учился Державин); ее муж принадлежал к „обществу“, да и по братьям она была из петербургского света.
Появившись, она проводила со мною весь тот день, ревизовала мое белье, платье, разъезжала со мной на Кузнецкий и в город, покупала мне необходимые вещи, устроивала,
одним словом, все мое приданое до последнего сундучка и перочинного ножика; при этом все время шипела на меня, бранила меня, корила меня, экзаменовала меня,
представляла мне в пример
других фантастических каких-то мальчиков, ее знакомых и родственников, которые будто бы все были лучше меня, и, право, даже щипала меня, а толкала положительно, даже несколько раз, и больно.
Видя мать бледною, худою и слабою, я желал только
одного, чтоб она ехала поскорее к доктору; но как только я или оставался
один, или хотя и с
другими, но не видал перед собою матери, тоска от приближающейся разлуки и страх остаться с дедушкой, бабушкой и тетушкой, которые не были так ласковы к нам, как мне хотелось, не любили или так мало любили нас, что мое сердце к ним не лежало, овладевали мной, и мое воображение, развитое не по летам, вдруг
представляло мне такие страшные картины, что я бросал все, чем тогда занимался: книжки, камешки, оставлял даже гулянье по саду и прибегал к матери, как безумный, в тоске и страхе.
За чаем началась между
друзьями задушевная беседа о пережитом, передуманном и перечувствованном в долгие годы разлуки. Рассказ Карнеева, прожившего эти три года прежней однообразной жизнью труженика науки, вдали от общества, от мира, полного соблазнов, не
представлял из себя ничего выдающегося, не заключал в себе ни
одного из тех романических эпизодов, которые яркими алмазами украшают воспоминания юности.
Немного спустя, появились
один за
другим и игравшие на террасе гости. Князь поочередно
представил им прибывшего.
— Недолго просидишь в Петербурге, если увидишь вас, да еще познакомишься с вами! — заговорил он. — Вот я и снова около вас, да кроме того, привез вам еще смертного, моего закадычного
друга, влюбленного в вас без ума по
одним моим восторженным рассказам, в справедливости которых, впрочем, он сам уже успел убедиться, увидев вас сегодня на сцене. Позвольте
представить: князь Виктор Васильевич Гарин.
Олизар повязался
одной салфеткой, как фартуком, а
другую надел на голову, в виде колпака, и
представлял повара Лукича из офицерского клуба.
—
Представьте себе, что я именно этого ответа и не ждал, а теперь мне кажется, что
другого и сделать нельзя. Однако позвольте, разве непременно вы должны отвернуться от
одного сочувствия
другому, как будто любви у человека дается известная мера?
Вы можете себе
представить, сколько разных дел прошло в продолжение сорока пяти лет через его руки, и никогда никакое дело не вывело Осипа Евсеича из себя, не привело в негодование, не лишило веселого расположения духа; он отроду не переходил мысленно от делопроизводства на бумаге к действительному существованию обстоятельств и лиц; он на дела смотрел как-то отвлеченно, как на сцепление большого числа отношений, сообщений, рапортов и запросов, в известном порядке расположенных и по известным правилам разросшихся; продолжая дело в своем столе или сообщая ему движение, как говорят романтики-столоначальники, он имел в виду, само собою разумеется,
одну очистку своего стола и оканчивал дело у себя как удобнее было: справкой в Красноярске, которая не могла ближе двух лет возвратиться, или заготовлением окончательного решения, или — это он любил всего больше — пересылкою дела в
другую канцелярию, где уже
другой столоначальник оканчивал по тем же правилам этот гранпасьянс; он до того был беспристрастен, что вовсе не думал, например, что могут быть лица, которые пойдут по миру прежде, нежели воротится справка из Красноярска, — Фемида должна быть слепа…
— Греки играли в кости, но более любимая их забава была игра коттабос; она
представляла не что иное, как весы, к коромыслу которых на обоих концах были привешены маленькие чашечки; под чашечки эти ставили маленькие металлические фигурки. Искусство в этой игре состояло в том, чтобы играющий из кубка сумел плеснуть в
одну из чашечек так, чтобы она, опускаясь, ударилась об голову стоящей под ней фигурки, а потом плеснуть в
другую чашечку, чтобы та пересилила прежнюю и ударилась сама в голову своей фигурки.
Можете себе
представить: между всеми моими товарищами
один только был у меня
друг — поручик Рибнер; по происхождению своему он был немец и человек превосходнейший!..
— А вот увидите. Сперва на
один Страшный суд поведут — таможенные обшарят; потом на
другой Страшный суд
представят — жандармы пачпорта осматривать будут.
Одним словом, я
представляю собой то, что в нашем кружке называют un liberal ires pronounce, [ярко выраженный либерал (франц.)] или, говоря
другими словами, я человек, которого никто никогда не слушает и которому, если б он сунулся к кому-нибудь с советом, бесцеремонно ответили бы: mon cher!
Премиленькие — а вот этого не понимают, что надобно, чтоб сперва
один высказался, потом
другой бы
представил свои соображения, потом третий бы присовокупил… право!
Кроме известных завсегдатаев гостиных, были еще пять-шесть человек офицеров: князь Трубецкой, граф Коновницын, князь Оболенский, Каховский, Якубович и
другие и
один штатский. Последний был Кондратий Федорович Рылеев, секретарь российско-американской компании, бывший поручик гвардии. Антон Антонович
представил новоприбывшего.